Любишь — значит делай! (kocmoc_4) wrote,
Любишь — значит делай!
kocmoc_4

Музыкалка (рассказ)


Ребенок должен был выступать, я повел его в музыкалку. Мы шли, улица, закутавшись, бледнела и молчала – вместе с нами – или мы молчали вместе с ней.

Паша как-то усвоил, что говорить – нужно мало, поэтому была надежда, что из него-таки выйдет художник.
Затаенность и немота загадывали загадку. Их невозможно было нарушить. Даже складывалось впечатление, что мы не на этом свете, не по нему идем.

Добирались не быстро и не долго. В мочегонном дневном освещении родители помогали одевать сменку. Я тогда подумал, что мог бы уже Пашу и не провожать, сам дойдет и вернется.
Провозились в коридоре с четверть часа, встретили педагога, и они пошли разыгрываться. Музыка лилась из-под каждой двери, сливалась с бледно-синим светом помещения. Приходили новые дети – в основном уже, наверно, слушатели, и суета – росла.
Ждать было скучно, и мое внимание привлек коротко остриженный мальчик в углу. Голова его казалась нагруженной, чем-то до отказа наполненной, и довольно квадратной. Глаза – ушедшие внутрь. Он редко и без ритма, медленно потопывал пяткой. Сделав усилия и вслушавшись, вникнув, можно было понять, что эти удары – узлы, которыми крепится крупная и очень крепкая музыкальная сеть. Паутина. Мальчик смотрел на людей – и как будто вбирал, включал их в свою музыку.
Паша разыгрался и прибежал ко мне, в нем проснулась охота болтать, но я к тому времени достаточно проснулся, чтобы все было в моих руках.
– Помолчи и настройся.
Он не внял и продолжал говорить. Но скоро, почувствовав, что я, хотя и сижу рядом с ним, но по сути меня здесь нет, замолчал – не обидевшись. Мы прекрасно понимали друг друга. Однажды потратили время на притирку и больше к этому не возвращались.
Позвали в зал. Я пропустил почти всех и стал заходить уже когда мест почти не оставалось. Мальчик так и сидел в углу.
Всякое выступление казалось странным. Дети не могли играть так хорошо. Или мне показалось. Было чувство, что каждому из них доверили по одному цвету радуги. Я не разбирался в музыке, но тем более подлинными были ощущения. Паша исполнил свое так же превосходно, как и остальные, и все семь номеров скоро прошли.
Должен был выйти директор и что-то сказать, но он не выходил и установилась пауза. Мне хотелось как можно дольше быть в тишине. Другие тоже не спешили и не шушукались. Из молчания выхватился обрывок:
– Кирилл – играть не будет. Он все пропустил.
Мысль не длилась и секунды. Я прошел на боковой ряд и пробрался вперед, где с директором разговаривала тощая и сухая женщина. Я сел рядом и расстегнул на рубашке верхнюю пуговицу.
– Ну, ладно. Хорошо.
Ко мне подсел Паша. Только что отыграл, а дыхание - не такое уж нетерпимо частое, как всегда в таких случаях. Вышла директриса и объявила:
– Дорогие друзья, а сейчас выступит Кирюша Морозов. Мальчик болел, много пропустил. Но мы решили дать ему возможность. Он подготовил сочинение современного композитора Василия Белова. Встречайте.
Никто не шел. Сухая женщина сидела на своем месте. Пауза продлилась с минуту.
Мальчик резкими, громкими шагами прошел на сцену. В этот момент я понял, что сил слушать у меня нет. Я взял Пашу за руку и шепнул на ухо:
– Расскажешь, – и пока номер не начался, стал пробираться к выходу.
Я уже открывал дверь, как обрушилась музыка. В секунду в ней происходило больше событий, чем могло уместиться. Но сразу же все разрядилось и я пошел на свое место в последнем ряду. Всполохи и мягкие удары как в большой, сделанный из небывалого металла или дерева, барабан, звали внимание как раскрывшиеся грозовые облака. Мелодия кидалась в одну сторону и в другую, нарушала классическую логику, но в музыке как синь в просветах открывались части, углы новых законов, пока не существовавших. Было впечатление, что все мы спали и в этом сне поднялись на запредельный этаж, узрели восьмой цвет радуги. Подходил страх и холод - но тут же оставался позади. Исполнитель был сосредоточен и как бы непричастен к тому, что вызывал перед нами. Если б он это увидел, то наверно, не смог бы играть.
В нашем пространстве открылось еще одно. Оно было крупнее, напоминало черные-желтые египетские залы, но вместе с тем безразмерно. Но безразмерность была упрятана, собрана в некие углы и границы, совершенно непривычные: они могли развернуться, разверзнуться и - свернуться-собраться назад, обратно. На средней высоте как стрелы из края в край летали существа, чье присутствие было еле ощутимо. Думать о них не хотелось. В звуках, которые напоминали высекание огня из двух огромных камней, время от времени просыпалась и гласила речь.
Мы были бессмертными в этот нескончаемый, ненасытный, пьяный сам от себя миг.
И даже когда музыка сама по себе перестала, она по-прежнему продолжалась в нас.
Первое, что я ощутил - это желание выпить чаю. Рядом со мной стоял Паша. Кто-то попросил включить свет, хоть он и так горел.
Никто не расходился, а перед роялем на коленях стояла сухая женщина.
Мы вышли одними из первых. От полуживых фикуса и алоэ в углу, где сидел мальчик, слышался ясный и живой запах. Я сел на стул и о чем-то попросил.
На обратном пути день уже пришел в чувство и мы молчали сами по себе, не ему в ответ, не с ним. И я и сын понимали, что жить придется иначе, по-другому. У обоих от слабости и волнения дрожали руки. Хотелось пить воду и брести многие расстояния вдаль, плыть на лодке.

Tags: музыка, рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments