Любишь — значит делай! (kocmoc_4) wrote,
Любишь — значит делай!
kocmoc_4

Орфическая метафизика и ее политическая реализация: орфическая мистериальность


«Сущность орфизма состоит в его мистическом учении, происходящем из земледельческой магии, а в конечном счете из первобытного обряда посвящения […] Первобытное посвящение преследовало практическую цель – подготовить юношу к действительной жизни. Мистическое посвящение было направлено на то, чтобы направить кандидата не для этого мира, но для будущего, не для жизни, но для смерти», – утверждает Томсон.

«Сущность орфизма состоит в его мистическом учении, происходящем из земледельческой магии, а в конечном счете из первобытного обряда посвящения […] Первобытное посвящение преследовало практическую цель – подготовить юношу к действительной жизни. Мистическое посвящение было направлено на то, чтобы направить кандидата не для этого мира, но для будущего, не для жизни, но для        смерти»[1], – утверждает Томсон.
Орфики были первыми в Древней Греции, кто стал разбираться в устройстве загробного мира подробно. А может, лучше сказать, не разбираться, а собственно обустраивать этот мир. В орфизме находим все – от топографии мира-после-смерти до правил поведения в нем, которые нужно соблюдать, чтобы благополучно там устроиться и получить возможность спасения (свободу от новых вселений души в тело). Загробный мир осмыслен орфиками философски, а все необходимое, что нужно знать о нем посвященному, заложено в орфические мистерии.
Задача создать что-то единое для столь разношерстной в отношении культов       Греции – сверхамбициозная. Ее решали жрецы, глубоко воспринявшие некую традицию и соединившие ее с местным материалом. В.Иванов делает предположение, что традиция    эта – египетская[2], связанная с культом Осириса.
Здесь становится важен и интересен вопрос, который ставит исследователь Мирча Элиаде: «В VI в. до н.э. религиозную и философскую мысль занимало осмысление единства и множества. Религиозные мыслители того времени задавались вопросом: «Какова связь между индивидом и божеством, с которым он чувствует свое родство? Как достичь имплицитной целостности человека и бога?»[3]
Пытаясь описать процесс «духовного возрождения», который претерпевает участник орфических мистерий, В.Иванов обращается к словам некоего герметика Зосима, повествующего о древнем обряде: «…приспешил некто, быстро бегущий, на рассвете, и одолел меня, и рассек ножом, и расчленил меня по составу согласия моего, и содрал кожу с головы моей, и мечом – меч был при нем – отделил кости мои от плоти моей, и опять сложил кости с плотию, и жег меня огнем из руки своей, доколе я не научился, переменяя тело, быть духом»[4]. Далее Иванов напоминает о том, что «древний Египет – колыбель герметической традиции» – и говорит, что «египтология знает восходящий к древнейшей эпохе «обычай отрезывать покойному голову, рассекать тело на части, соскабливать мясо с костей и потом приводить в порядок сызнова сложенный остов, придавая ему положение человеческого эмбриона. […] Сложение костей означало возобновление жизни…»[5]. Иванов ссылается на исследователя Видеманна, который «убедительно истолковывает смысл обряда по надписям на пирамидах и по книге Мертвых».
Иванов резюмирует: «В Египте эллинские теологи узнали мистическую тайну, что расчленение бога обусловливает его возрождение и что уподобление человека богу страдающему в страстях его есть залог воскресения человека с богом воскресающим»[6].
И делает следующий вывод: «Рейценштейн[7] воспользовался этими фактами для истолкования герметических учений; мы видим в них ключ к орфической доктрине о расчленении Диониса. Нам представляется, прежде всего, очевидным, что в основу этой доктрины было заложено египетское мистическое предание. Ибо хотя разъятие тела и обезглавление играет огромную роль в прадионисийском островном (первоначально критском) и в разных местных Дионисовых культах, причем о заимствовании обряда из Египта не может быть речи, тем не менее, эта древнейшая жертвенная литургика нигде не возвышается до теологемы, и мистико-умозрительное, теологическое, оккультное истолкование наличной обрядности, какое мы находим у орфиков, имеет явно отдельное от культа происхождение. Мы видим, что возбудившее споры и разнотолкуемое свидетельство Геродота об орфиках столь же ясно, сколь точно: «общины, называющиe себя орфическими и вакхическими, на самом деле египетские». Орфики учились у египтян, и чрез их посредство религия Осириса наложила свою печать на аттический государственный культ Диониса; то, что Фукар считал доказательством египетского происхождения Дионисовой религии, есть позднейшее ее осложнение, которым она обязана орфизму».
Античный историк Диодор Сицилийский пишет в подтверждение слов Иванова: «Ознакомившись с египетским учением о богах, [Орфей] перенес древнее происхождение Осириса на более поздние времена, делая угодное фиванцам»[8]. Именно этот культ был в пору собственным представлениям греков – «мистическому синтезу, уже давно намеченному в обряде и мифе, но лишь смутно осознанному»[9].
А.Ф.Лосев, в свою очередь, пишет: «Диодор вообще весь орфизм возводит к Египту, а Плутарх специально миф о растерзании Загрея связывает с египетскими источниками»[10]. Это «вообще» ясным образом говорит о серьезном несогласии ученого с точкой зрения Диодора, равно как «специально» – это критика подхода Плутарха.
Так или иначе, народ к моменту появления орфиков, по словам В.Иванова, уже определил «абстракт героических страстей» как «сына отчего Диониса», «выделив из существа верховного Зевса ряд исконно Зевсовых (прадионисийских) атрибутов и усвоив их его страстно́й ипостаси, его страдающему и умирающему сыну»[11].
Лосев утверждает: «В этом восходящем демократизме и в этом (частичном, конечно) освобождении личности, в этой растущей рабовладельческой формации и заключается разгадка культа Диониса. В этом культе Диониса античный грек как бы разгадывал внутренний секрет олимпийских богов, проникал в их внутреннее существо и видел в них уже не легкомысленные образы Гомера. Эта темная глубина, открывшаяся античному греку, отныне проникала все его человеческое нутро, наполняя его настолько глубоко и абсолютно, что в нем уже не оставалось никакого разума и никакого рассудка, и он впадал в оргиазм, в дикий вакхизм, в этот самый дионисийский экстаз. Этот человек представлял себе, что он тоже растерзывает Загрея, т. е. своего наивысшего бога, что он тоже поглощает его тело и его кровь и через то приобщается ко всей общекосмической и общебожественной жизни
Тянулась определенная нить от древнего мифа о растерзании Загрея к мифу об Иакхе позднейших элевсинских мистерий. Древний миф о Загрее мог не осознаваться в отвлеченных понятиях, как оставалось без всякого осознания множество древних мифов вообще, но когда в античности возникла потребность в таком его отвлеченно-философском осознании, то произойти оно могло только в таких глубоких и широких построениях, какие находим в позднейшей орфической концепции.
Не будучи в состоянии понять социальной истории своего Загрея, не умея различать в нем рудиментов дикости начального периода цивилизации, что такое древнее слитное и дальнейшее формально-логическое мышление, не понимая сущности религиозно-мифологического имманентизма и субъективизма, орфики все же так или иначе, и пусть на свой оригинальный манер, сумели достаточно полно и глубоко отразить в отвлеченных понятиях эту сложную, трудно анализируемую и вполне архаическую мифологию, которая когда-то была огромным достижением человеческого мышления на Крите и в Передней Азии, но которая потом изжила себя самое и перестала быть понятной и массам, и отдельным мыслителям. И притом орфики сделали это так, что архаическая мифология Загрея навсегда оказалась связанной с их философской интерпретацией и всякий разрыв мог вести только к утере понимания и того и другого»[12].
Но вот какой акцент делает Элиаде: «Некое единение человека с богом происходило во время дионисийских оргий, но оно было временным и достигалось через помутнение рассудка. Переняв в целом вакхический опыт, т.е. идею причастности человека к божественному, «орфики» пришли к логическому заключению: душа бессмертна и, следовательно, божественна. Отсюда — замена оргии катарсисом, техникой очищения, данной Аполлоном»[13].
Элиаде пишет о том, что изменилось в орфических мистериях по отношению к древней мистериальности: оргия находила свое разрешение в некоем катарсисе – очищении. Как знать, может, и сама греческая трагедия опирается в некотором смысле на орфическую мистериальность.
Орфики собрали распадающийся древнегреческий мир в Дионисе, сделав для Европы шаг к единобожию — совершенно новому культурно-историческому этапу. Конечно, это единобожие синкретическое, то есть случившееся, как пишет Элиаде, в результате отождествления богов. Но оттого не меньше его историческая цена. Этот синкретизм был бы невозможен без совершенно особого усилия орфических жрецов-философов.



[1] Там же. С. 227.
[2] В.Иванов ссылается на Геродота, утверждавшего, что «общины, называющие себя орфическими или вакхическими, на самом деле, египетские». Там же, С. 183.
[3] Элиаде М. История веры и религиозных идей. Том 2. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М.: Критерион, 2002. С. 158.
[4] Там же. С. 181.
[5] Там же. С. 182.
[6] Там же.
[7] Автор влиятельных в конце XIХ начале XX в. работ по истории герметизма и восточных мистериальных культов.
[8] Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Книга I // http://www.egyptology.ru/antiq/Diodorus.pdf
[9] Иванов В. Дионис и прадионисийство. – Спб: «Алетейя», 1994. С. 163.
[10] Там же. С. 169.
[11] Иванов В. Дионис и прадионисийство. – Спб: «Алетейя», 1994. С. 175.
[12] Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. – М.: Мысль, 1996.. С. 184.
[13] Элиаде М. История веры и религиозных идей. Том 2. От Гаутамы Будды до триумфа христианства. М.: Критерион, 2002. С. 158.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments